Дворянин с арбатского двора.
Ольга Фукс.
Сегодня знаменитому актеру Игорю Кваше исполняется 70 лет.
Сталин и Сирано, Свердлов и Мольер, Пестель и "сладострастник"
папаша Карамазов, доктор Стокман и Алексей Турбин... Трижды не
сыгранный Гамлет и однажды "похороненный" Макбет (ради
"Современника" приходилось порой идти и на такие жертвы). Все это
и многое другое - вехи из жизни сегодняшнего юбиляра Игоря Кваши.
Многое в его судьбе определило то, как "заквашен" Игорь Кваша.
Отец, доктор наук, который четырежды отказывался от брони, добился
своего и погиб на фронте. Мама, которая выбрала себе профессию
- учить больных детей быть нормальными. Арбатское братство и
братство молодого "Современника", одним из родителей которого
был Игорь Кваша (сегодня в театре таких основоположников осталось
трое). Клятва, данная Олегом Ефремовым и Игорем Квашой, - идти
до конца в создании "Современника". Было это почти полвека назад.
Блатной идет до конца.
- Игорь Владимирович, ваш дом увешан мемориальными досками
- Немирович-Данченко, Топорков... Вы ощущаете его особенную ауру?
- Я живу здесь уже сорок лет и воспринимаю это здание просто
как свой дом. Место хорошее - центр Москвы. Правда, жить здесь
становится все труднее и труднее. Постоянные пробки, чудовищная
загазованность, а по переулкам вроде нашего вообще проехать невозможно.
- Вы такой заядлый автомобилист?
- Да, без машины давно уже никак.
- Ваша мама работала с больными детьми, даунами. Старалась
ли она оградить вас от, может быть, преждевременной встречи с
чужой бедой или, напротив, считала, что ребенку важно это знать?
- Она очень любила свою профессию, и особенно ей было интересно
то, как такие дети становятся людьми. Как дауны, которые раньше
могли только мычать, овладевали связной речью, начинали учиться.
Она очень гордилась даже минимальными улучшениями и всегда старалась,
чтобы я их тоже увидел, - брала меня с собой на уроки, приводила
своих учеников домой. У одного моего близкого друга была такая
сестренка. И я навсегда понял, что такие дети в семье - самые
любимые, наверное, из-за своей абсолютной незащищенности. Я понимаю,
какую муку пополам с сумасшедшей любовью испытывают их родители.
- Арбатские дворы раньше славились своей шпаной. Вы водили
с ней знакомство?
- И очень тесно. Прямо над нами жил довольно крупный авторитет.
А еще у меня был близкий друг и одноклассник Слава Пеканов -
его двор был вообще очень "тяжелый". Главным в том дворе был
некий Толик - человек явно очень талантливый. Он прошел всю войну,
был разведчиком, до войны - моряком в загранку ходил. Потом я
узнал, что он "держал" пол-Арбата. К нам со Славкой он относился
очень хорошо, и потому блатные (их всегда можно было узнать:
малокозырки, тельняшки, прохоря - сапоги такие) нас не трогали.
Знали, что за нами стоит сам Толик.
- А вы сами могли за себя постоять?
- Против блатного нельзя выстоять. У него априори есть преимущество.
Он тебя может ножом пырнуть, а ты его - нет. У тебя ножа нет,
но даже если бы был, что-то тебя останавливает. А блатной идет
до конца. Может пырнуть или, как минимум, пописать, как тогда
говорили, - безопасной бритвой в один миг развалить тебе лицо.
Поэтому постоять за себя мы не могли, хотя между собой дрались
довольно часто.
- А сегодня среди ваших знакомых есть люди, которые не в ладах
с законом?
- Во-первых, я не знаю, знаком ли я с такими, - может, уже
давно знаком. Я же не веду специальных расследований. Если у
нас среди депутатов Госдумы полно людей, которые запросто могли
бы сидеть в тюрьме, то что говорить.
- Игорь Владимирович, вы были среди тех, кто защищал Белый
дом. У многих его защитников давно наступила апатия, идиосинкразия
на политику...
- У меня апатия не наступила, а вот некоторое отвращение к
тому, что творится вокруг, имеется. Тоже, кстати, сильное чувство.
Политика не может не интересовать - от нее зависит буквально
вся наша жизнь. И потом, поверьте, мне очень больно смотреть
на то, что так много людей живет плохо.
- Но сегодня вы могли бы кого-то из политиков поддержать публично?
- Все зависит от обстоятельств. Дело не в том, за кого, а
против чего я выступаю. Сейчас это могли бы быть профашистские
выступления. Тогда - возвращение в чудовищный коммунизм, а было
это очень реально. В самый опасный момент, когда - все были уверены
- штурм неизбежен, стоящий рядом со мной парень все твердил себе
тихо: "Я не из-за Ельцина сюда пришел, а из-за своих детей".
Он даже не думал, что я это слышу, просто накачивал себя от страха.
Однажды мы остановили военный парад.
- Ваш курс в Школе-студии МХАТ имел славу чуть ли не самого
раскованного и хулиганского, хотя в итоге из него вышло много
талантливых людей. Чего стоит хотя бы Петр Фоменко, которого
выгнали за хулиганство.
- То же самое вытворяли и все мы.
- Неужели тоже Калининский перегораживали аптечными пузырьками?
- Про Калининский не знаю, а вот улицу Горького он тогда перегородил
из-за меня. Увидел, как я поворачиваю с проезда Художественного
театра и перегородил, благо пузырьков у него много было. А я
смотрю - какое-то завихрение началось: люди же не могли по его
пузырькам идти. Цели в этом не было никакой - просто хотел порезвиться.
- Что еще вы могли сотворить?
- Да что угодно. Снять брюки, перекинуть их через руку, как
официант салфетку, и отправиться по улице, в троллейбус сесть
в таком виде. Тогда еще не было мужских носков на резинке, а
были специальные подвязки - единственное, что оставалось у нас
на ногах. Или устроить ночью на Новодевичьем кладбище похороны
Гоголя накануне экзамена по литературе. Однажды мы остановили
танковую колонну. Что-то праздновали большой компанией, и нам
не хватило водки. Достать ее ночью было почти невозможно, но
одно место мы все же знали - в гостинице "Москва". Дело было
накануне 7 ноября, в центре проходила репетиция военного парада.
И тут мы с водкой, опять же, без брюк...
- Холодно же!
- Холодно, но в квартире - очень душно, а у нас мальчишник,
девочек нет, ну мы и разоблачились и так за водкой поехали. Остановили
такси, повыскакивали в таком виде, регулировщик перепугался,
танки остановил, а мы обратно в такси попрыгали и проехали перед
колонной.
- А Петр Наумович по старой дружбе не приглашал вас когда-нибудь
в свои спектакли?
- К сожалению, нет. Но встречаемся мы всегда очень душевно.
У нас традиция была - при встрече удариться животами и кинуть
пиджаки на пол. Однажды в Ленинграде - он был недавно назначен
главрежем ленинградского Театра комедии, а "Современник" там
как раз гастролировал - я пришел к нему. На генеральную репетицию
его первого спектакля. И вот стою я в фойе, где полно народу,
идет навстречу главный режиссер. Ни слова не говоря (некогда
было), сшиблись мы животами при всем честном народе, кинули пиджаки,
и он дальше побежал.
С Ефремовым нас жизнь развела.
- У вас никогда не возникало сожаления о том, что вы 45 лет
отдали одному театру и не попробовали чего-то принципиально нового?
- Возникало. Разные же периоды бывают. Иногда хочется все
бросить или поменять театр, но что-то тебя останавливает. К тому
же я никогда не знал, куда мне уйти. Все-таки "Современник" мне
очень близок. А пробовать что-то новое - иногда обстоятельства
мешали, иногда сам дураком был.
- Я читала, что, когда знаменитый литовский режиссер Юрашас
ставил "Макбета" с вами в заглавной роли в совершенно не привычной
для "Современника" эстетике, театр выступил против, а вам просто
неудобно было отстаивать спектакль, где вы играете главную роль.
- Совершенно правильно вы говорите.
- А может быть, роль была важнее принципов?
- Теперь и я так думаю. Надо было быть категоричнее. Хотя
бы сыграть спектакль на публике, а не закрывать его так келейно.
Но это был фактически моноспектакль - Макбет и леди Макбет, а
все остальные - вроде массовки. Театру не хотелось в этом участвовать.
Да еще и стилистика совершенно новая.
- Как же тогда приняли в театре "Играем... Шиллера" тоже литовца
Туминаса?
- Очень хорошо приняли. Времена уже изменились. Теперь принимают
даже то, что, может быть, принимать и не следовало.
- Нового "Голого короля", например?
- И его тоже.
- Сохранилась ли в "Современнике" знаменитая традиция все
решать коллегиально - от выпуска спектакля до суммы зарплаты
актерам?
- Нет. Умерла сама собой несколько лет назад. Времена меняются.
Театр-студия перестает быть студией. Когда театр встает на более
профессиональные рельсы, появляется много новых интересов, труппа
становится более разобщенной, разношерстной. Как бы это не было
больно.
- Однажды, в 50-е, вы и Олег Николаевич написали клятву. Вы
ее выполнили?
- Эта бумажка сохранилась - я однажды ее нашел. Наверное,
мы тогда выпили - уж очень по-детски все написано. Клялись мы
в том, что не отступим и пойдем до конца в создании театра. Мы
и не отступили.
- Вы никогда не жалели, что не ушли за ним во МХАТ?
- Нет. Я жалел, что он ушел.
- А дружба ваша сохранилась?
- Жизнь нас развела. Тем более что какое-то время он старался
вытянуть нас из "Современника" - если не сразу всех, то некоторых.
И это ему удавалось, что не могло не влиять на наши отношения.
Но ближе к концу его жизни - я не могу сказать, что мы часто
виделись, - но встречи наши были очень теплыми. Например, узнав
о моей болезни, он, переболев тем же самым, раз пять позвонил,
чтобы рассказать, как сам вылечился. Незадолго до смерти, чуть
ли не за неделю, он пришел на "Шиллера".
- До конца досмотрел?
- Да, даже просил, чтобы мы к нему зашли, когда разгримируемся.
Очень хвалил.
- Обычно он мало что досматривал в последнее время - тяжело
было.
- На той встрече он разругал несколько спектаклей. Может,
поэтому и не досиживал, а делал вид, что ему трудно.
- Игорь Владимирович, вы могли бы объяснить, почему вас так
часто утверждали на роли положительных героев, хотя принято было,
что хороший человек - это высокий голубоглазый блондин?
- Это к режиссерам вопрос. Хотя иногда я очень об этом жалел.
Когда Зак и Кузнецов написали по заказу "Современника" "Два цвета",
они специально для меня придумали Глухаря - бандита, который
убивает комсомольца. Я много показывал арбатских блатных, которых
очень хорошо знал, вот они и написали. Пошли мы как-то с Олегом
гулять, а он мне: "Нет, лапа, мало ли что они для тебя Глухаря
написали, придется тебе Шурика играть (комсомольца)". "Ну почему,
- говорю, - Аля?" - "А больше некому". Я и играл.
- Завидуя Евстигнееву?
- Еще как. Уж больно сочная роль была. Хотя Женя замечательно
играл.
- А положительная роль может быть сочной?
- Бывает. Вот Чацкий, например, положительный?
- Смотря как поставить. Бросил девушку на три года, потом
вернулся с претензиями...
- Но в нашем представлении - положительная. И достаточно сочная.
Хотя положительные редко бывают сочными, особенно в советское
время. Когда в роль надо было еще и все стереотипы впихнуть да
идейную сущность. Вот и выходило, что погулять можно было только
в отрицательных персонажах.
Хороший врач не привыкает.
- Игорь Владимирович, не смущает ли вас тот факт, что телепередача
"Жди меня", которую вы ведете, основанная на реальных слезах,
радостях и историях, все-таки делается ради того, чтобы снять
шоу, за "кулисами" которого рейтинги, рекламодатели и прочие
прелести телевидения?
- Никогда она не делается ради рейтинга! Да, мы рады, что
у нее высокий рейтинг. Это дает возможность поставить ее в хорошее
время или, скажем, получить дополнительные деньги на ее развитие.
Но делаем мы ее не ради рейтинга. Конечно, из всего потока историй
и писем выбираются наиболее интересные и необычные. Но цель ее
- во-первых, помочь людям найти друг друга, а во-вторых, пробиться
через чудовищное советское воспитание, благодаря которому мы
перестали сочувствовать друг другу, человеческая личность перестала
что-либо значить.
- А не боитесь, что сочувствие ваше однажды войдет в привычку,
как у опытного врача, который уже столько насмотрелся...
- Я уверен, что у хороших врачей чувства не притупляются.
У меня жена врач. И я вижу, как она каждый раз переживает, если
больной безнадежен, или радуется, если страшный диагноз не подтвердился.
Часами может об этом говорить. Притупляются ли наши чувства,
зависит от самого человека.
